Алмазная колесница

Дата: 25-05-2020, 19:36 Автор: Administrator Просотров: 61 Комментарии: 0

 

Борис Акунин

 

Алмазная колесница

 

 

* ТОМ I. ЛОВЕЦ СТРЕКОЗ *

РОССИЯ. 1905 ГОД

 

 

Анонс

"Алмазная колесница" издана двухтомником, причём оба тома помещаются под одной суперобложкой. Это четвёртый (пропущенный) роман цикла "Приключения Эраста Фандорина". Действие в первом томе происходит в России в 1905 году, во втором томе - в Японии в 1878 году.

 

Автор благодарит за помощь К.Н. и Л.Е.

 

 

КАМИ-НО-КУ

 

Слог первый, имеющий некоторое отношение к Востоку

 

В тот день, когда ужасный разгром русского флота у острова Цусима приближался к концу и когда об этом кровавом торжестве японцев проносились по Европе лишь первые, тревожные, глухие вести, - в этот самый день штабс-капитан Рыбников, живший в безымянном переулке на Песках, получил следующую телеграмму из Иркутска: "Вышлите немедленно листы следите за больным уплатите расходы".
Штабс-капитан Рыбников тут же заявил своей квартирной хозяйке, что дела вызывают его на день-на два из Петербурга и чтобы поэтому она не беспокоилась его отсутствием. Затем он оделся, вышел из дому и больше уж никогда туда не возвращался.
День у Василия Александровича поначалу складывался самым обычным образом, то есть ужасно хлопотно. Доехав на извозчике до центра города, далее он перемещался исключительно пешком и, несмотря на хромоту (штабс-капитан заметно приволакивал правую ногу), успел посетить невероятное количество мест.
Начал с комендантского управления, где разыскал письмоводителя из учётно-транспортного отдела и с торжественным видом вернул ему занятый третьего дня рубль. Потом наведался на Симеоновскую площадь, в Главное управление казачьих войск, справиться о ходатайстве, поданном ещё два месяца назад и увязшем в инстанциях. Оттуда переместился в Военно-железнодорожное ведомство - он давно добивался места архивариуса в тамошнем чертёжном отделении. В тот день его маленькую, суетливую фигуру видели и в Управлении генерал-инспектора артиллерии на Захарьевской, и Управлении по ремонтированию на Морской, и даже в Комитете о раненых на Кирочной (Рыбников никак не мог получить справку о контузии в голову под Ляояном).
Повсюду юркий армеец успел примелькаться. Служащие небрежно кивали старому знакомому и поскорей отворачивались, с подчеркнуто озабоченным видом углубляясь в бумаги и деловые беседы. По опыту было известно, что если штабс-капитан привяжется, то вымотает всю душу.
Василий Александрович некоторое время крутил стриженой башкой, шмыгал сливообразным носом - выбирал жертву. Выбрав, бесцеремонно садился прямо на стол, начинал раскачивать ногой в потрёпанном сапоге, размахивать руками и нести всякий вздор: о скорой победе над японскими макаками, о своих военных подвигах, о дороговизне столичной жизни. Послать его к чёрту было нельзя - всё-таки офицер, ранен при Мукдене. Рыбникова поили чаем, угощали папиросами, отвечали на его бестолковые вопросы и поскорее сплавляли в другой отдел, где всё повторялось сызнова.
В третьем часу пополудни штабс-капитан, заглянувший по снабженческому делу в контору Санкт-Петербургского арсенала, вдруг взглянул на свои наручные часы с сияющим, словно зеркальце, стеклом (все тысячу раз слышали историю этого хронометра, якобы подаренного пленным японским маркизом) и ужасно заторопился. Подмигнув жёлто-коричневым глазом, сказал двум экспедиторам, совершенно замученным его трескотнёй:
- Славно поболтали. Однако виноват, должен покинуть. Антр-ну, любовное свидание с прекрасной дамой. Томленье страсти и всё такое. Как говолят япоськи, куй железный, пока голячий.
Хохотнул, откланялся.
- Ну и фрукт, - вздохнул первый экспедитор, молоденький зауряд-прапорщик. - А вот ведь нашёл себе какую-то.
- Врёт, интересничает, - успокоил его второй, в том же чине, но гораздо старше годами. - Кто на этакого мальбрука польстится?

 

* * *

 

Умудрённый жизненным опытом экспедитор оказался прав. В квартире на Надеждинской, куда Рыбников долго добирался с Литейного проходными дворами, его ждала не прекрасная дама, а молодой человек в крапчатом пиджаке.
- Ну что же вы так долго? - нервно воскликнул молодой человек, отворив на условленный стук (два раза, потом три, потом после паузы ещё два). - Вы Рыбников, да? Я вас сорок минут жду!
- Пришлось немного попетлять. Так, показалось что-то... - ответил Василий Александрович, пройдясь по крохотной квартирке, причём заглянул даже в уборную и за дверь чёрного хода. - Привезли? Давайте.
- Вот, из Парижа. Мне, знаете ли, было велено не сразу в Петербург, а сначала заехать в Москву, чтобы...
- Знаю, - не дал ему договорить штабс-капитан, беря два конверта - один потолще, второй совсем тонкий.
- Границу пересёк очень легко, даже удивительно. На чемодан не взглянули, какой там простукивать. А в Москве встретили странно. Этот Дрозд был довольно нелюбезен, - сообщил крапчатый, которому, видимо, очень хотелось поговорить. - В конце концов, я рискую головой и вправе рассчитывать...
- Прощайте, - вновь оборвал его Василий Александрович, не только рассмотрев, но и прощупав оба конверта пальцами вдоль швов. - Сразу за мной не выходите. Пробудьте здесь не меньше часа - потом можете.
Выйдя из подъезда, штабс-капитан покрутил головой влево-вправо, зажёг папироску и своей всегдашней походкой - дёрганой, но на удивление резвой - зашагал по улице. Мимо грохотал электрический трамвай. Рыбников вдруг ступил с тротуара на мостовую, перешёл на бег и ловко вскочил на подножку.
- Ва-аше благородие, - укоризненно покачал головой кондуктор. - Этак только мальчишки делают. Неровен час сорвались бы... У вас вон ножка хромая.
- Ничего, - бодро ответил Рыбников. - Русский солдат как говорит? Или грудь в крестах, или голова в кустах. А и погибну - не беда. Круглый сирота, плакать некому... Нет, братец, я только так, на минутку, - отмахнулся он от билета и в самом деле через минуту тем же мальчишечьим манером соскочил на проезжую часть.
Увернулся от пролётки, нырнул под радиатор авто, разразившегося истеричным рёвом клаксона, и шустро захромал в переулок.
Здесь было совсем пусто - ни экипажей, ни прохожих. Штабс-капитан вскрыл оба конверта. Коротко заглянул в тот, что потолще, увидел учтивое обращение и ровные ряды аккуратно выписанных иероглифов, читать повременил - сунул в карман. Зато второе письмо, написанное стремительной скорописью, всецело завладело вниманием пешехода.
Письмо было такое.

 

"Мой дорогой сын!
Я доволен тобой, но пришло время нанести решительный удар - теперь уже не по русскому тылу, и даже не по русской армии, а собственно по России. Наши войска исполнили всё, что могли, но истекли кровью, силы нашей промышленности на исходе. Увы, Время не на нашей стороне. Твоя задача сделать так, чтобы Время перестало быть союзником русских. Нужно, чтобы под царём зашатался трон и ему стало не до войны. Наш друг полковник А. сделал всю предварительную работу. Твоя задача - передать отправленный им груз в Москву, известному тебе адресату. Поторопи его. Больше, чем три-четыре месяца нам не продержаться.
И ещё. Очень нужна серьёзная диверсия на магистрали. Любой перерыв в снабжении армии Линевича даст отсрочку неминуемой катастрофы. Ты писал, что думал об этом и что у тебя есть идеи. Примени их, время пришло.
Знаю, что требую от тебя почти невозможного. Но ведь тебя учили: "Почти невозможное - возможно".
Матушка просила передать, что молится за тебя."

 

По прочтении письма на скуластом лице Рыбникова не отразилось никаких чувств. Он чиркнул спичкой, поджёг листок и конверт, бросил на землю и растёр пепел каблуком. Пошёл дальше.
Второе послание было от военного агента в Европе полковника Акаси и почти целиком состояло из цифр и дат. Штабс-капитан пробежал его глазами, перечитывать не стал - память у Василия Александровича была исключительная.
Снова зажёг спичку, и пока листок горел, посмотрел на часы, поднеся их чуть не к самому носу.
Здесь Рыбникова ожидал неприятный сюрприз. В зеркальном стеклышке японского хронометра отразился человек в котелке и с тросточкой. Этот господин сидел на корточках, разглядывая что-то на тротуаре - именно а том месте, где штабс-капитан минуту назад спалил письмо от отца.
Письмо - ерунда, оно было сожжено дотла, Василия Александровича больше встревожило другое. Он уже не первый раз подглядывал в своё хитрое стёклышко и прежде никого у себя за спиной не видел. Откуда взялся человек в котелке, вот что было интересно.
Как ни в чём не бывало, Рыбников двинулся дальше, посматривая на часы чаще прежнего. Однако сзади снова никого не было. Чёрные брови штабс-капитана тревожно изогнулись. Исчезновение любопытного господина озаботило его ещё больше, чем появление.
Зевая, Рыбников свернул в подворотню, откуда попал в безлюдный каменный двор. Кинул взгляд на окна (они были мёртвые, нежилые) и вдруг, перестав хромать, перебежал к забору, отделявшему двор от соседнего. Изгородь была высоченная, но Василий Александрович проявил сказочную пружинистость - подскочил чуть не на сажень, схватился руками за край и подтянулся. Ему ничего не стоило перемахнуть на ту сторону, но штабс-капитан ограничился тем, что заглянул через край.
Соседний двор оказался жилой - по расчерченному мелом асфальту прыгала на одной ноге тощая девчонка. Другая, поменьше, стояла рядом и смотрела.
Рыбников перелезать не стал. Спрыгнул вниз, отбежал обратно в подворотню, расстегнул ширинку и стал мочиться.
За этим интимным занятием его и застал человек в котелке и с тросточкой, рысцой вбежавший в подворотню.
Остановился, замер как вкопанный.
Василий Александрович засмущался.
- Пардон, приспичило, - сказал он, отряхиваясь и одновременно жестикулируя свободной рукой. - Свинство наше российское, мало общественных латрин. Вот в Японии, говорят, сортиры на каждом шагу. Оттого и не можем побить проклятых мартышек.
Лицо у торопливого господина было настороженное, но видя, что штабс-капитан улыбается, он тоже слегка раздвинул губы под густыми усами.
- Самурай - он ведь как воюет? - продолжал балагурить Рыбников, застегнув штаны и подходя ближе. - Наши солдатушки окоп доверху загадят, а самурай, косоглазая образина, рису натрескается - у него натурально запор. Этак неделю можно до ветру не ходить. Зато уж как с позиции в тыл сменится, дня два с толчка не слезает.
Очень довольный собственным остроумием, штабс-капитан зашёлся визгливым смехом и, словно приглашая собеседника разделить свою весёлость, легонько ткнул его пальцем в бок.
Усатый не засмеялся, а как-то странно икнул, схватился за левую половину груди и сел на землю.
- Мамочки, - сказал он неожиданно тонким голосом. И ещё раз, тихо. - Мамочки...
- Что с вами? - переполошился Рыбников, оглядываясь. - Сердце схватило? Ай-ай, беда! Я сейчас, я врача! Я мигом!
Выбежал в переулок, но там торопиться передумал.
Лицо его сделалось сосредоточенным. Штабс-капитан покачался на каблуках, что-то прикидывая или решая, и повернул обратно в сторону Надеждинской.

 

 

Слог второй, в котором обрываются две земные юдоли

 

Евстратий Павлович Мыльников, начальник службы наружного наблюдения Особого отдела Департамента полиции, нарисовал в медальончике серп и молот, по бокам изобразил двух пчёлок, сверху фуражку, внизу, на ленточке, латинский девиз: "Усердие и служба". Наклонил лысоватую голову, полюбовался своим творением.
Герб рода Мыльниковых надворный советник составил сам, с глубоким смыслом. Мол, в аристократы не лезу, своего народного происхождения не стыжусь: отец был простым кузнецом (молот), дед - землепашцем (серп), но благодаря усердию (пчёлки) и государевой службе (фуражка) вознесся высоко, в соответствии с заслугами.
Права потомственного дворянства Евстратий Павлович получил ещё в прошлом году, вкупе с Владимиром третьей степени, но Геральдическая палата всё волокитствовала с утверждением герба, всё придиралась. Серп с молотом и пчёлок одобрила, а на фуражку заартачилась - якобы слишком похожа на коронетку, предназначенную лишь для титулованных особ.
В последнее время у Мыльникова образовалась привычка: пребывая в задумчивости, рисовать на бумажке милую сердцу эмблему. Поначалу никак не давались пчёлы, но со временем Евстратий Павлович так наловчился - любо-дорого посмотреть. Вот и теперь он старательно заштриховывал чёрные полоски на брюшке тружениц, сам же нет-нет, да и поглядывал на стопку, что лежала слева от его локтя. Документ, погрузивший надворного советника в задумчивость, назывался "Дневник наблюдения по гор. С.-Петербургу за почётным гражданином Андроном Семёновым Комаровским (кличка "Дёрганый") за 15 мая 1905 года". Лицо, именующее себя Комаровским (имелись веские основания подозревать, что паспорт фальшивый), было передано по эстафете от Московского Охранного отделения на предмет установления контактов и связей.
И вот на тебе.

 

"Объект принят от филера из московского Летучего отряда на вокзале в 7 час. 25 мин. Сопровождающий (филер Гнатюк) сообщил, что в дороге Дёрганый ни с кем не разговаривал, из купе выходил только по естественной надобности.
Приняв объект, проследовали за ним на двух извозчиках до дома Бунтинга на Надеждинской улице. Там Дёрганый поднялся на четвёртый этаж, в квартиру №7 и более оттуда не выходил. Квартира №7 снята неким Цвиллингом, жителем Гельсингфорса, который однако появляется здесь крайне редко (последний раз, по свидетельству дворника, был в начале зимы).
В 12 час. 38 мин. электрическим звонком объект вызвал дворника. Под видом дворника к нему поднялся филер Максименко. Дёрганый дал рубль, велел купить булку, колбасы и пару пива. В квартире кроме него, похоже, никого не было.
Принеся заказ, Максименко получил на чай сдачу (17 коп.). Обратил внимание на то, что объект сильно нервничает. Словно бы кого-то или чего-то ждёт.
В 3 часа 15 мин. в подъезд вошёл офицер, коему дана кличка "Калмык". (Штабс-капитан, с воротником интендантского ведомства, прихрамывает на правую ногу, небольшого роста, скуластый, волосы чёрные).
Поднялся в квартиру №7, но через 4 мин. спустился и направился в сторону ул. Бассейной. За ним отряжен филер Максименко.
Дёрганый из подъезда не выходил. В 3 часа 31 мин. подошёл к окну, стоял, смотрел во двор, после отошёл.
Максименко до сего момента не вернулся.
Дежурство по наружному наблюдению ныне (8 час. вечера) сдаю команде старшего филера Зябликова.
Ст. филер Смуров"

 

Вроде бы коротко и ясно.
Коротко-то коротко, да ни хрена не ясно.
Полтора часа назад Евстратию Павловичу, только что получившему вышеприведенное донесение, протелефонировали из полицейского участка на Бассейной. Сообщили, что во дворе дома по Митавскому переулку обнаружен мёртвый мужчина с удостоверением на имя филера Летучего отряда Василия Максименко. Десяти минут не прошло - надворный советник уж был на месте происшествия и лично убедился: да, Максименко. Признаков насильственной смерти, равно как следов борьбы или беспорядка в одежде никаких. Опытнейший Карл Степаныч, медицинский эксперт, безо всяких вскрытий сразу сказал: остановка сердца, по всем приметам.
Ну, Мыльников, конечно, попереживал, даже всплакнул о старом товарище, с которым прослужили бок о бок десять годков, в каких только переделках не бывали. Кстати, и Владимир, благодаря которому возник новый дворянский род, тоже добыт не без участия Василия.
В прошлом году, в мае месяце, от гонконгского консула поступило секретное сообщение, что в направлении Суэцкого канала, а именно в город Аден, следуют четыре японца под видом коммерсантов. Только никакие они не коммерсанты, а морские офицеры: два минёра и два водолаза. Собираются установить подводные бомбы по пути следования крейсеров Черноморской эскадры, отправленных на Дальний Восток.
Евстратий Павлович прихватил с собой шестерых лучших агентов, настоящих волкодавов (в том числе и покойника Максименку), махнули в Аден и там, на базаре, изобразив загулявших моряков, устроили поножовщину - порезали япошек к чёртовой тёще, а багаж ихний потопили в бухте. Крейсера прошли без сучка без задоринки. Их, правда, макаки потом всё одно разгрохали, но это уж, как говорится, не с нас спрос.
Вот какого сотрудника лишился надворный советник. Добро бы в лихом деле, а то остановка сердца.
Распорядившись насчёт бренных останков, Мыльников вернулся к себе на Фонтанку, перечёл донесение по поводу Дёрганого и что-то забеспокоился. Отрядил Лёньку Зябликова, очень толкового паренька, на Надеждинскую - проверить квартиру №7.
И что же? Не подвело чутьё старого волкодава.
Десять минут назад Зябликов протелефонировал. Так, мол, и так, обрядился водопроводчиком, стал звонить-стучать в седьмую - никакого ответа. Тогда вскрыл дверь отмычкой.
Дёрганый висит в петле, у окна, на занавесочном карнизе. По всем признакам самоубийство: синяки-ссадины отсутствуют, на столе бумажка и карандаш - будто человек собирался написать прощальную записку, да передумал.
Послушал Евстратий Павлович взволнованную скороговорку агента, велел дожидаться экспертной группы, а сам уселся к столу и давай герб рисовать - для прояснения ума, а ещё более для успокоения нервов.
Нервы у надворного советника в последнее время были ни к чёрту. В медицинском заключении обозначено: "Общая неврастения как результат переутомления; расширение сердечной сумки; опухлость лёгких и частичное поражение спинного мозга, могущее угрожать параличом". Параличом! За всё в жизни платить приходится, и обычно много дороже, чем предполагал.
Вот и потомственный дворянин, и начальник наиважнейшего отделения, оклад шесть тысяч целковых, да что оклад - тридцать тысяч неподотчёта, мечта любого чиновника. А здоровья нет, и что теперь всё злато земли? Евстратия Павловича мучила еженощная бессонница, а если уснёшь - того хуже: нехорошие сны, поганые, с чертовщиной. Пробудишься в холодном поту, и зуб на зуб не попадает. Всё мерещится по углам некое скверное шевеление и словно подхихикивает кто-то, неявственно, но с глумом, а то вдруг возьмёт и завоет. На шестом десятке Мыльников, гроза террористов и иностранных шпионов, стал с зажжённой лампадкой спать. И для святости, и чтоб темноты по закутам не было. Укатали сивку крутые горки...
В прошлый год запросился в отставку - благо, и деньжонки подкоплены, и мызка прикуплена, в хорошем грибном месте, на Финском заливе. А тут война. Начальник Особого отдела, директор департамента, сам министр упрашивали: не выдавайте, Евстратий Павлович, не бросайте в лихое время. Как откажешь?
Надворный советник заставил себя вернуться мыслью к насущному. Подёргал длинный запорожский ус, потом нарисовал на бумажке два кружочка, между ними - волнистую линию, сверху - знак вопроса.
Два фактика, каждый сам по себе более-менее понятный.
Ну, умер Василий Максименко, не выдержало надорванное служебными тяготами сердце. Бывает.
Почётный гражданин Комаровский, чёрт его знает кто такой (москвичи позавчера зацепили у эсэровской конспиративной явки), повесился. Это с неврастениками-революционерами тоже случается.
Но чтоб два отчасти связанных между собою бытия, две, так сказать, пересекающиеся земные юдоли вдруг взяли и оборвались одновременно? Больно чудно. Что такое "юдоль", Евстратий Павлович представлял себе неявственно, но слово ему нравилось - он частенько воображал, как бредёт по жизни этой самой юдолью, узенькой и извилистой, зажатой меж суровых скал.
Что за Калмык? Зачем заходил к Дёрганому - по делу или, может, по ошибке (пробыл-то всего четыре минуты)? И что это Максименку в глухой двор понесло?
Ох, не нравился Мыльникову этот самый Калмык. Не штабс-капитан, а прямо какой-то Ангел Смерти (тут надворный советник перекрестился): от одного человека вышел - тот возьми да повесься; другой человек за Калмыком пошёл, да и окочурился по-собачьи, в поганой подворотне.
Мыльников рядом с гербом попробовал нарисовать косоглазую калмыцкую физию, но получилось непохоже - навыка не было.
Ах, Калмык-Калмык, где-то ты сейчас?

 

* * *

 

А штабс-капитан Рыбников, столь метко окрещённый филерами (лицо у него и вправду было несколько калмыковатое), проводил вечер этого хлопотного дня в ещё большей суете и беготне.
После происшествия в Митавском переулке он заскочил на телеграф и отбил две депешки: одну местную, на станцию Колпино, другую дальнюю, в Иркутск, причём поругался с приёмщиком из-за тарифов - возмутился, что за телеграммы в Иркутск берут по 10 копеек за слово. Приёмщик объяснил, что телеграфные сообщения в азиатскую часть империи расцениваются по двойной таксе, и даже показал прейскурант, но штабс-капитан и слушать не хотел.
- Какая же это Азия? - вопил Рыбников, жалобно оглядываясь вокруг. - Вы слыхали, господа, как он про Иркутск? Да это великолепнейший город, настоящая Европа! Да-с! Вы там не бывали, так и не говорите, а я служил-с, три незабываемых года! Что ж это такое, господа? Грабёж среди бела дня!
Поскандалив, Василий Александрович переместился в очередь к международному окошку и отправил телеграмму в Париж, по срочному тарифу, то есть аж по 30 копеек за слово, но здесь уже вёл себя тихо, не возмущался.
Затем неугомонный штабс-капитан заковылял на Николаевский вокзал, куда поспел как раз к отходу девятичасового курьерского.
Хотел купить билет второго класса - в кассе не оказалось.
- Что ж, я не виноват, - с видимым удовольствием сообщил Рыбников очереди. - Придётся в третьем, хоть и офицер. Казённая надобность, не имею права не ехать. Вот-с шесть целковиков, извольте билетик.
- В третьем тем более нет, - ответил кассир. - Есть в первом, за 15 рублей.
- За сколько?! - ахнул Василий Александрович. - Я вам не сын Ротшильда! Я, если желаете знать, вообще сирота!
Ему стали объяснять, что нехватка мест, что количество пассажирских поездов до Москвы сокращено по причине военных перевозок. И этот-то билет, что в первый класс, освободился по чистой случайности, две минуты назад. Какая-то дама пожелала ехать в купе одна, а это запрещено постановлением начальника дороги, заставили пассажирку лишний билет сдать.
- Так что, берёте или нет? - нетерпеливо спросил кассир.
Жалобно ругаясь, штабс-капитан купил дорогущий билет, но потребовал "бумажку с печатью", что более дешёвых билетов в наличии не было. Еле от него отвязались - отправили за "бумажкой" к дежурному по вокзалу, но штабс-капитан туда не пошёл, а вместо этого заскочил в камеру хранения.
Забрал оттуда дешёвенький чемодан и длинный узкий тубус, в каких обыкновенно носят чертежи.
А там уж пора было на перрон - дали первый звонок.

 

 

Слог третий, в котором Василий Александрович посещает клозет

 

В купе первого класса сидела пассажирка - надо полагать, та самая, которой железнодорожная инструкция не дозволила путешествовать в одиночестве.
Штабс-капитан хмуро поздоровался, очевидно, ещё переживая из-за пятнадцати рублей. На спутницу едва взглянул, хотя дама была хороша собой, даже не просто хороша, а хороша совершенно исключительно: акварельно-нежное личико, огромные влажные глаза из-под дымчатой вуальки, элегантный дорожный костюм перламутрового оттенка.
Прекрасная незнакомка Рыбниковым тоже не заинтересовалась. На "здрасьте" холодно кивнула, окинула одним-единственным взглядом заурядную физиономию попутчика, его мешковатый китель, рыжие сапоги и отвернулась к окну.
Раздался второй звонок.
Изящно очерченные ноздри пассажирки затрепетали, губки прошептали:
- Ах, скорей бы уж! - но адресовано восклицание было явно не соседу.
По коридору, топоча, пронеслись мальчишки-газетчики - один из респектабельной "Вечерней России", второй из бульварного "Русского веча". Оба вопили во всё горло, стараясь перекричать друг друга.
- Скорбные вести о драме в Японском море! - надрывался первый. - Российский флот сожжён и потоплен!
Второй орал:
- Знаменитая шайка "Московских Лихачей" наносит удар в Петербурге! Раздета дама высшего света!
- Первые списки погибших! Множество дорогих сердцу имён! Зарыдает вся страна!
- Графиня Эн высажена из кареты в наряде Евы! Налётчики знали о спрятанных под платьем драгоценностях!
Штабс-капитан купил "Вечернюю Россию" с огромной траурной каймой, дама - "Русское вече", но приступить к чтению не успели.
Дверь внезапно открылась, и въехал огромный, не поместившийся в проём букет роз, сразу наполнивший купе маслянистым благоуханием.
Над бутонами торчала красивая мужская голова с холёной эспаньолкой и подкрученными усами. Радужно сверкнула бриллиантовая заколка на галстуке.
- Этто ещё кто такой?! - воззрился на Рыбникова вошедший, и чёрные брови грозно поползли вверх, однако в ту же секунду, приглядевшись к неказистой внешности штабс-капитана, красавец совершенно на его счёт успокоился и более вниманием не удостаивал.
- Лика! - воскликнул он, падая на колени и бросая букет под ноги даме. - Я люблю всею душою одну лишь тебя! Прости, умоляю! Ты же знаешь мой темперамент! Я увлекающийся человек, я артист!
Оно и видно было, что артист. Обладателя эспаньолки нисколько не смущала публика - а кроме выглядывавшего из-за "Вечерней России" штабс-капитана за интересной сценой наблюдали ещё и зрители из коридора, привлечённые умопомрачительным ароматом роз и звучными ламентациями.
Не стушевалась публики и прелестная дама.
- Всё кончено, Астралов! - гневно объявила она, откинув вуаль и сверкнув глазами. - И чтоб в Москве появляться не смел! - От умоляюще простёртых дланей отмахнулась. - Нет-нет, и слушать не желаю!
Тогда кающийся повёл себя странно: не вставая с колен, сложил руки на груди и глубоким, волшебнейшим тенором запел:
- Una furtiva lacrima negli occhi suoi spunto...
Дама побледнела, заткнула ладонями уши, но божественный голос наполнил собою купе, да что купе - заслушавшись, притих весь вагон.
Обворожительную мелодию Доницетти прервал третий звонок, особенно длинный и заливистый.
В дверь заглянул кондуктор:
- Господ провожающих прошу немедленно выйти, отправляемся. Сударь, пора! - коснулся он локтя чудесного певца.
Тот кинулся к Рыбникову:
- Уступите билет! Даю сто рублей! Тут драма разбитого сердца! Пятьсот!
- Не смейте уступать ему билет! - закричала дама.
- Не могу-с, - твёрдо ответил штабс-капитан артисту. - Рад бы, но безотлагательная казённая надобность.
Кондуктор утянул обливающегося слезами Астралова в коридор.
Поезд тронулся. С перрона донёсся отчаянный крик:
- Ликуша! Я руки на себя наложу! Прости!
- Никогда! - выкрикнула раскрасневшаяся пассажирка и вышвырнула великолепный букет в окно, засыпав весь столик алыми лепестками.
Обессиленно упала на бархатное сиденье, закрыла лицо пальчиками и разрыдалась.
- Вы благородный человек, - сказала она, всхлипывая. - Отказались от денег! Я так вам признательна! Выпрыгнула бы в окошко, честное слово!
Рыбников пробурчал:
- Пятьсот рублей деньги большущие. Я в треть столько не получаю, даже со столовыми и разъездными. Но служба. Начальство опозданий не прощает...
- Пятьсот рублей давал, фигляр! - не слушала его дама. - Перед публикой красовался! А в жизни - мелочный человек, экономист, - это слово она произнесла с безграничным презрением, даже всхлипывать перестала. - Живёт не по средствам!
Заинтересовавшись логическим противоречием, содержавшимся в этой реплике, Василий Александрович спросил:
- Виноват-с, недопонял. Так он экономен или живёт не по средствам?
- Средства у него огромные, да только он по ним не живёт! - объяснила спутница, уже не плача, а озабоченно разглядывая в зеркальце слегка покрасневший носик. Мазнула пуховкой, поправила золотистую прядку у лба. - В прошлом году получил почти сто тысяч, а прожили едва половину. Всё "на чёрный день" откладывает!
Тут она окончательно успокоилась, перевела взгляд на соседа и церемонно представилась:
- Гликерия Романовна Лидина.
Назвался и штабс-капитан.
- Очень приятно, - улыбнулась ему дама. - Я должна объяснить, раз уж вы оказались свидетелем этой безобразной сцены. Жорж обожает устраивать спектакли, особенно при зрителях!
- Он что, вправду артист?
Гликерия Романовна недоверчиво похлопала чуть не дюймовыми ресницами:
- Как? Вы не знаете Астралова? Тенор Астралов-Лидин. Его имя на всех афишах!
- Не до театров, - равнодушно пожал плечами Рыбников. - Некогда, знаете, по операм расхаживать. И средства не позволяют. Жалованье мизерное, пособие по ранению задерживают, а жизнь в Петербурге кусается. Извозчики по семидесяти копеек за пустяковую поездку дерут...
Лидина не слушала, да больше на него и не смотрела.
- Мы два года женаты! - сказала она, словно обращаясь не к своему прозаическому соседу, а к более достойной, сочувственно внимающей аудитории. - Ах, как я была влюблена! Теперь-то я понимаю, что не в него, а в голос. Какой у него голос! Стоит ему запеть, и я таю, он может вить из меня верёвки. И ведь знает это, негодяй! Видели, как он давеча запел, подлый манипулятор? Хорошо звонок помешал, а то у меня уже головокружение началось!
- Красивый господин, - позёвывая признал штабс-капитан. - Должно быть, насчёт клубнички не дурак. Из-за того и драма?
- Мне и раньше рассказывали! - сверкнула глазами Гликерия Романовна. - В театральном мире доброжелателей хватает. Но я не верила. А тут собственными глазами! И где! В моей гостиной! И с кем? Со старой кокоткой Котурновой! Ноги моей больше не будет в этой осквернённой квартире! И в Петербурге тоже!
- Стало быть, в Москву перебираетесь, - резюмировал штабс-капитан. По тону было ясно, что ему не терпится закончить пустой разговор и уткнуться в газету.
- Да, у нас в Москве тоже квартира, на Остоженке. Жорж иногда берёт на зиму ангажемент в Большом.
Здесь Рыбников спрятался-таки за "Вечернюю Россию", и дама была вынуждена умолкнуть. Нервно развернула "Русское Вече", пробежала глазами статью на первой странице, отшвырнула, пробормотав:
- Боже, какая пошлость! Раздетая, на дороге - ужасно! Неужто совсем-совсем раздетая? Кто же это "графиня Эн"? Вика Олсуфьева? Нелли Воронцова? Ах, неважно!
За окном тянулись дачи, рощицы, унылые огороды. Штабс-капитан увлечённо шелестел газетой.
Лидина вздохнула раз, другой. Молчание было ей в тягость.
- Что это вы читаете с таким интересом? - не выдержала она наконец.
- Да вот, списки офицеров, погибших за царя и отечество в морской баталии близ острова Цусима. Получено через европейские телеграфные агентства, из японских источников. Так сказать, скрижали скорби. Обещают продолжение в последующих номерах. Смотрю, нет ли кого из боевых товарищей. - И Василий Александрович с выражением, вкусно стал читать вслух. - "На броненосце "Князь Кутузов-Смоленский": младший флагман контр-адмирал Леонтьев, командир корабля капитан первого ранга Эндлунг, казначей эскадры статский советник Зюкин, старший офицер капитан второго ранга фон Швальбе..."
- Ах, перестаньте! - всплеснула ручкой Гликерия Романовна. - Не хочу слушать! И когда только закончится эта ужасная война!
- Скоро. Коварный враг будет разгромлен христолюбивым воинством, - пообещал Рыбников, откладывая газету и доставая какую-то книжку, в чтение которой он немедленно погрузился с ещё большей сосредоточенностью.
Дама близоруко сощурилась, чтобы разглядеть заголовок, но книга была обёрнута коричневой бумагой.
Поезд заскрежетал тормозами, останавливаясь.
- Колпино? - удивилась Лидина. - Странно, курьерский никогда здесь не останавливается.
Рыбников высунулся из окна, окликнул дежурного:
- Почему стоим?
- Да вот, господин офицер, надобно пропустить вперёд литерный, со срочным военным грузом.
Пользуясь тем, что спутник отвернулся, Гликерия Романовна удовлетворила своё любопытство: быстро отвернула книжную обёртку, приложила к глазам хорошенький лорнет на золотой цепочке - и поморщилась. Книга, которую с таким увлечением читал штабс-капитан, называлась "ТОННЕЛИ И МОСТЫ. Краткий справочник для железнодорожных служащих".
К дежурному подбежал телеграфист с бумажной лентой в руке. Тот прочитал депешу, пожал плечами и махнул флажком.
- Что такое? - спросил Рыбников.
- Семь пятниц на неделе. Велено отправлять, не ждать литерного.
Поезд тронулся.
- Вы, должно быть, военный инженер? - поинтересовалась Гликерия Романовна.
- Почему вы взяли?
Признаваться, что подглядела название книги, Лидиной было неловко, но она нашлась - показала на кожаный тубус.
- Да вот. Это ведь для чертежей?
- А, да. - Василий Александрович понизил голос. - Секретная документация. Доставляю в Москву.
- А я думала, вы в отпуске. Навещаете семью или, может быть, родителей.

- Не женат. С каких прибытков семью заводить? Гол как сокол. И родителей не имею. Круглый сирота. Даже, можно сказать, сирота казанский - в полку за косоглазие дразнили татарвой.
После остановки в Колпине штабс-капитан как-то оживился, стал поразговорчивей, да и широкие скулы слегка порозовели.
Вдруг он взглянул на часы и поднялся.
- Пардон, выйду покурю.
- Курите здесь, я привыкла, - милостиво позволила Гликерия Романовна. - Жорж курит сигары. То есть курил.
Василий Александрович конфузливо улыбнулся:
- Виноват. Про покурить это я из деликатности. Не курю-с, лишний расход. На самом деле мне в клозет, по натуральной необходимости.
Дама с достоинством отвернулась.
Тубус штабс-капитан прихватил с собой. Поймав негодующий взгляд спутницы, извиняющимся тоном пояснил:
- Не имею права выпускать из рук.
Проводив его взглядом, Гликерия Романовна пробормотала:
- Какой всё-таки несимпатичный. - И стала смотреть в окно.
А штабс-капитан быстро прошёл через второй и третий классы в хвостовой вагон и выглянул на тормозную площадку.
Сзади донёсся протяжный, требовательный гудок.
На площадке стояли обер-кондуктор и караульный жандарм.
- Что за чёрт! - сказал первый. - Никак литерный. А телеграфировали, что отменён!
Не далее как в полуверсте ехал длинный состав, влекомый двумя паровозами. Локомотивы пыхтели чёрным дымом, за ними вытянулся хвост из зачехлённых платформ.
Время было уже позднее, одиннадцатый час, но сумерки едва начали сгущаться - приближалась пора белых ночей.
Жандарм оглянулся на штабс-капитана, взял под козырёк:
- Ваше благородие, виноват, но извольте закрыть дверь. Согласно инструкции, строжайше запрещено.
- Это, братец, правильно, - одобрил Рыбников. - Бдительность и всё такое. Я, собственно, только покурить хотел. Ну да я в коридорчике. Или в нужнике.
И в самом деле отправился в туалетную комнату, которая в третьем классе была тесна и не слишком опрятна.
Запершись, Василий Александрович высунулся из окна.
Поезд как раз въезжал на допотопный, ещё клейнмихелевского строительства мост, перекинутый через неширокую речку.
Рыбников нажал ногой рычаг слива воды - в дне унитаза открылось круглое отверстие, сквозь него было видно, как мелькают шпалы.
Штабс-капитан надавил пальцем какую-то незаметную кнопочку на тубусе и запихнул узкий кожаный футляр в дырку - диаметр совпал в точности, так что понадобилось приложить некоторое усилие.
Когда тубус исчез в отверстии, Василий Александрович быстро намочил руки под краном и вышел в тамбур, стряхивая с пальцев воду.
Минуту спустя он уже входил в свое купе.
Лидина взглянула на него строго - ещё не простила конфуза с "натуральной необходимостью" - и хотела отвернуться, но вдруг воскликнула:
- Ваш секретный футляр! Вы, верно, забыли его в туалетной комнате?
На лице Рыбникова отразилось неудовольствие, но ответить Гликерии Романовне он не успел.
Откуда-то донёсся ужасающий грохот, вагон качнуло.
Штабс-капитан бросился к окну.
Из других окон тоже торчали головы. Все смотрели назад.
Дорога в этом месте описывала небольшую дугу, и было видно как на ладони железнодорожный путь, давешнюю речку и мост.
Вернее, то, что от него осталось.
Мост обрушился ровно посередине, причём в тот самый момент, когда по нему проезжал тяжёлый воинский состав.
Зрелище катастрофы было ужасающим: столб воды и пара, выплеснутый рухнувшими в воду локомотивами, вздыбленные платформы, с которых срывались какие-то массивные стальные конструкции, и самое жуткое - сыпавшиеся вниз человеческие фигурки.
Гликерия Романовна, притиснувшаяся к плечу Рыбникова, пронзительно завизжала. Кричали и другие пассажиры.
Хвостовой вагон литерного, вероятно, отведённый для офицеров, покачался на самом краешке пролома, кто-то вроде бы даже успел выпрыгнуть из окна, но затем опора подломилась, и вагон тоже ухнул вниз, в груду перекорёженного металла, что торчала из воды.
- Боже, Боже! - истерически закричала Лидина. - Что вы смотрите? Надо же что-то делать!
И бросилась в коридор. Василий Александрович, помедлив долю секунды, последовал за нею.
- Остановите поезд! - накинулась экзальтированная дамочка на обер-кондуктора, бежавшего в сторону головного вагона. - Там раненые! Тонущие! Нужно спасать!
Схватила его за рукав, да так цепко, что железнодорожнику пришлось остановиться.
- Какой там "спасать"! Кого спасать? Такая каша! - пытался вырваться бледный как смерть начальник поездной бригады. - Что мы можем? На станцию нужно, сообщить.
Не слушая, Гликерия Романовна била его кулачком в грудь.
- Они гибнут, а мы уезжаем? Остановите! Я требую! - визжала она. - Жмите этот ваш, как его, стоп-кран!
На вопли из соседнего купе высунулся чернявый господин с нафабренными усишками. Видя, что начальник поезда колеблется, угрожающе крикнул:
- Я тебе остановлю! У меня срочное дело в Москве!
Рыбников мягко взял Лидину за локоть, успокаивающе начал:
- Сударыня, ну в самом деле. Конечно, катастрофия ужасная, но единственное, чем мы можем помочь, - это поскорее протелеграфировать с ближайшей...
- Ах, ну вас всех! - крикнула Гликерия Романовна.
Метнулась к стоп-крану и рванула ручку.
Все, кто находился в коридоре, кубарем полетели на пол. Поезд, подпрыгнув, мерзко заскрежетал по рельсам. Со всех сторон доносились вой и визг - пассажиры решили, что и их поезд угодил в крушение.
Первым опомнился чернявый, не упавший, а лишь стукнувшийся головой о косяк двери.
С криком "Убью, мерррзавка!" он налетел на оглушённую падением истеричку и схватил её за горло.
Судя по огонькам, вспыхнувшим в глазах Василия Александровича, он отчасти разделял кровожадное намерение чернявого господина. Однако во взгляде, который штабс-капитан бросил на удушаемую Гликерию Романовну, была не только ярость, но и, пожалуй, изумление.
Вздохнув, Рыбников схватил несдержанного брюнета за воротник и отшвырнул в сторону.

 

 

Слог четвёртый, в котором вольный стрелок выходит на охоту

 

Аппарат зазвонил в половине второго ночи. Ещё не сняв трубку, Эраст Петрович махнул камердинеру, просунувшему в дверь свою стриженую башку, чтоб подавал одеваться. Телефонировать в такой час могли только из управления и непременно по какому-нибудь чрезвычайному делу.
Слушая голос, взволнованно рокотавший в рожке, Фандорин всё больше хмурил чёрные брови. Переменил руку, чтобы Маса просунул её в рукав накрахмаленной рубашки. Покачал головой на штиблеты - камердинер понял и принёс сапоги.
Телефонировавшему Эраст Петрович не задал ни одного вопроса, сказал лишь:
- Хорошо, Леонтий Карлович, сейчас буду.
Уже одетый, на секунду остановился перед зеркалом. Причесал чёрные с проседью (про такие говорят "перец с солью") волосы, прошёлся особой щёточкой по совершенно белым вискам и аккуратным усикам, в которых ещё не было ни единого серебряного волоска. Поморщился, проведя рукой по щеке, но бриться было некогда.
Вышел из квартиры.
Японец уже сидел в авто, держа в руке дорожный саквояж.
Самое ценное в фандоринском камердинере было даже не то, что он всё делал быстро и точно, а то, что умел обходиться без лишних разговоров. Собственно, господин и слуга пока вообще не обменялись ни единым словом. По выбору обуви Маса догадался, что предстоит дальняя поездка, - вот и снарядился соответствующим образом.
Двухцилиндровый "олдсмобиль", взревев мощнейшим двадцатисильным мотором, с рёвом вынесся с Садовой, где квартировал Фандорин, и минуту спустя уже скользил по Чернышевскому мосту. С серого, неубедительного ночного неба сочился вялый дождик, мостовая блестела от луж. Замечательные небрызгающие шины фирмы "Геркулес" скользили по асфальту, словно по чёрному льду.
Ещё через две минуты авто затормозило у дома номер 7 по Коломенской улице, где располагалось Санкт-Петербургское Жандармско-полицейское управление железных дорог.
Фандорин взбежал по ступенькам, кивнув взявшему под козырёк часовому. Камердинер же остался сидеть в "олдсмобиле", да ещё демонстративно отвернулся.
С самого начала вооружённого конфликта между двумя империями Маса, являвшийся японцем по рождению, но российским подданным по паспорту, заявил, что будет соблюдать нейтралитет, и скрупулёзно придерживался этого правила. Подвигами героических защитников Порт-Артура не восхищался, но не радовался и победам японского оружия. Главное же - принципиально не переступал порога военных учреждений, что по временам доставляло и ему, и его господину изрядные неудобства.
Нравственные страдания камердинера усугублялись ещё и тем, что после нескольких арестов по подозрению в шпионаже пришлось камуфлировать свою национальность. Фандорин выхлопотал для своего слуги временный паспорт на имя китайского уроженца, так что теперь Маса, выходя из дому, был вынужден надевать парик с длинной косой и, согласно документу, звался невозможным именем "Лянчан Шанхоевич Чаюневин". От всех этих испытаний камердинер утратил аппетит, осунулся и даже перестал разбивать сердца горничным и белошвейкам, у которых в довоенное время пользовался головокружительным успехом.
Времена были тяжёлые не только для фальшивого Лянчана Шанхоевича, но и для его господина.
Когда японские миноносцы без предупреждения атаковали Порт-Артурскую эскадру, Фандорин находился на противоположном краю света, в голландской Вест-Индии, где проводил увлекательнейшие изыскания из области подводной навигации.
Вначале Эраст Петрович не желал иметь ничего общего с войной, в которой участвовали две дорогие его сердцу страны, но по мере того, как перевес всё более склонялся на сторону Японии, Фандорин постепенно утрачивал интерес и к влагостойким свойствам алюминия, и даже к поискам галеона "Сан-Фелипе", затонувшего с грузом золота в 1708 году от Рождества Христова в семи милях к зюйд-зюйд-весту от острова Аруба. В тот самый день, когда фандоринская субмарина наконец царапнула алюминиевым брюхом по торчащему из дна обломку испанской грот-мачты, пришло известие о гибели броненосца "Петропавловск" вместе с главнокомандующим адмиралом Макаровым и всем экипажем.
Наутро, доверив подъём золотых слитков компаньонам, Эраст Петрович отбыл на родину.
Прибыв в Санкт-Петербург, обратился к давнему, ещё по Третьему отделению, сослуживцу, ныне состоявшему на ответственнейшей должности, и предложил свои услуги: известно, что специалистов по Японии катастрофически мало, а Эраст Петрович в своё время прожил в Стране Восходящего Солнца не один год.
Старый знакомец визиту Фандорина очень обрадовался, однако сказал, что желал бы использовать Эраста Петровича на ином поприще.
- Знатоков Японии, конечно, не хватает, как и многого другого, - сказал генерал, часто моргая красными от недосыпания глазами, - но есть прореха ещё худшая - на самом, пардон, интимном месте. Если б вы знали, милый мой, в каком бедственном состоянии пребывает наша система контршпионажа! В действующей армии кое-как ещё наладилось, но в тылу - мрак и ужас. Японские агенты повсюду, действуют нагло, изобретательно, а ловить их мы не умеем. Опыта нет. Мы-то привыкли к шпионам чинным, европейским, которые служат под прикрытием посольств да иностранных компаний. Азиаты же нарушают все правила. Я вот за что больше всего боюсь, - понизил голос большой человек, придвинувшись. - За наши пути сообщения. Когда война идёт в десяти тысячах вёрст от заводов и призывных пунктов, победы и поражения зависят от железных дорог, главной кровеносной системы государственного организма. Одна-единственная артерия на всю империю - от Питера до Артура. Чахлая, вяло пульсирующая, подверженная тромбам, а хуже всего то, что почти незащищённая. Эраст Петрович, дорогой, я тут двух вещей страшусь: японских диверсий и российского разгильдяйства. Опыта по оперативной работе вам, слава Богу, не занимать. И потом, мне докладывали, вы в Америке на инженера выучились. Впряглись бы, а? На любых условиях. Хотите - восстановим вас на государственной службе, не хотите - оставайтесь вольным стрелком. Выручите, подставьте плечо.
Так Фандорин попал на службу в столичное Жандармско-полицейское управление железных дорог, и именно что в качестве "вольного стрелка", то есть консультанта, не получающего жалованья, однако обладающего весьма обширными полномочиями. Задача перед консультантом была поставлена такая: разработать систему обеспечения безопасности путей сообщения, опробовать её в подведомственной зоне и затем передать для использования всем жандармским железнодорожным управлениям империи.
Дело было хлопотное, мало похожее на прежние занятия Эраста Петровича, но по-своему увлекательное. В ведении управления находилось 2000 вёрст путей, сотни станций и вокзалов, мосты, полосы отчуждения, депо, мастерские - и всё это нужно было охранять от возможных посягательств противника. Если в губернском жандармском управлении служили несколько десятков сотрудников, то в железнодорожном - более тысячи. И размах, и ответственность несопоставимые. Кроме того, по должностной инструкции железнодорожные жандармы освобождались от функций политической полиции, а это для Фандорина было очень важно: он не любил революционеров, но с ещё большим отвращением относился к методам, посредством которых Охранка и Особый отдел Департамента полиции искореняли нигилистическую заразу. В этом смысле служба в Жандармском железнодорожном ведомстве представлялась Эрасту Петровичу делом чистым.
О путях сообщения Фандорин знал немного, но и совершенным дилетантом считаться не мог. Всё-таки дипломированный инженер по двигающимся машинам, да и лет двадцать назад, расследуя одно запутанное дело, под видом практиканта прослужил некоторое время на дистанции.
За минувший год "вольный стрелок" добился многого. Были учреждены жандармские караулы на всех поездах, включая пассажирские; обеспечен особый режим охраны мостов, тоннелей, разъездов и стрелок, созданы летучие дрезинные бригады, и прочее, и прочее. Новшества, вводимые в столичном управлении, быстро перенимались прочими губерниями, и до сих пор (тьфу-тьфу-тьфу) не произошло ни одной крупной катастрофы, ни одной диверсии.
Хотя должность у Фандорина была странная, в управлении к Эрасту Петровичу успели привыкнуть и относились с пиететом, называли "господин инженер". Начальник, генерал-лейтенант фон Кассель, привык во всём полагаться на своего консультанта и не принимал без него никаких решений.
Вот и сейчас Леонтий Карлович поджидал своего помощника на пороге кабинета.
Завидев в конце коридора высокую, стремительную фигуру инженера, бросился навстречу.
- Надо же, чтоб именно на Тезоименитском! - крикнул генерал ещё издалека. - Ведь мы писали министру, предупреждали, что мост ветх, ненадёжен! А он мне выговаривает, грозится: мол, если окажется, что японская диверсия, - под суд. Какая к лешему диверсия? Тезоименитский мост не ремонтировался с 1850 года! Вот вам и пожалуйста: не выдержал тяжести эшелона, перевозившего тяжёлую артиллерию. Орудия попорчены. Много погибших. А хуже всего, что нарушено сообщение с Москвой!
- Хорошо, что здесь, а не за Самарой, - сказал Эраст Петрович, входя за фон Касселем в кабинет и прикрывая дверь. - Тут можно по объездному пустить, через новгородскую линию. Да точно ли, что обвалился, что не диверсия?
Леонтий Карлович поморщился:
- Помилуйте, какая диверсия? Уж вы-то должны знать, сами инструкцию разрабатывали. На мосту караул, каждые полчаса проверка рельсов, на тормозных площадках поездов дежурные жандармы - у меня на территории полный порядок. Вы скажите лучше, что это за напасти на несчастное отечество! Ведь и так из последних сил тужимся. Цусима-то, а? Читали корреспонденции? Полный разгром, а ни одного вражеского корабля не потопили. Откуда она только взялась, Япония эта. Когда я службу начинал, про такую страну никто и слыхом не слыхивал. И вот, в считанные годы, раздулась, как на дрожжах. Виданное ли дело?

- П-почему же не виданное? - ответил Фандорин с своим всегдашним лёгким заиканием. - Япония начала модернизироваться в 1868 году, тридцать семь лет назад. От воцарения Петра до Полтавы прошло меньше. Раньше не было такой державы - Россия, а тут вдруг взяла да выросла - и тоже, как на д-дрожжах.
- А, бросьте, это история, - махнул рукой генерал и размашисто перекрестился. - А я вам вот что скажу. Карает нас Господь за грехи наши. Жестоко карает, как египетского фараона, злочудесными напастями. Ей-богу, - тут Леонтий Карлович оглянулся на дверь и перешёл на шёпот, - проиграли мы войну.
- Не с-согласен, - отрезал Эраст Петрович. - Ни по одному пункту. Ничего злочудесного не произошло. Это раз. Случилось лишь то, чего следовало ожидать. Что Россия не выиграла ни одного сражения, неудивительно. Было бы чудо из чудес, если б выиграла. Наш солдат хуже японского - уступает и выносливостью, и обученностью, и боевым духом. Русский офицер, положим, неплох, но японский-то просто великолепен. Ну а про генералов (не примите на свой счёт, ваше превосходительство) и говорить нечего: наши жирны и б-безынициативны, японские поджары и нахраписты. Если до сих пор мы ещё как-то держимся, то лишь благодаря тому, что обороняться легче, чем наступать. Но не беспокойтесь, Леонтий Карлович. Хоть сражения мы и проигрываем, в войне всё-таки победим. И это д-два. Мы неизмеримо сильнее японцев в главном: у нас экономическая мощь, человеческие и природные ресурсы. Время работает на нас. Главнокомандующий Линевич действует совершенно правильно, не то что Куропаткин: затягивает кампанию, наращивает силы. Японцы же чем дальше, тем слабее. Их казначейство на грани банкротства, коммуникации растягиваются всё больше, резервы иссякают. Нам всего-то и нужно, что уклоняться от больших сражений - и победа в к-кармане. Не было ничего глупее, чем тащить через полсвета балтийский флот - на съедение адмиралу Того.
Генерал слушал помощника и светлел лицом, но, начав за здравие, окончил свою оптимистическую речь Фандорин за упокой:
- Крушение на Тезоименитском мосту пугает меня больше, чем гибель нашей эскадры. Без флота мы войну худо-бедно выиграем, а вот если на железнодорожной магистрали, питающей фронт, начнутся подобные фокусы, России конец. Распорядитесь-ка прицепить к паровозу инспекторский вагон. Поедем п-посмотрим.

 

 

Слог пятый, в котором фигурирует интересный пассажир

 

К тому времени, когда инспекторский вагон прибыл на место катастрофы, к обрывистому берегу реки Ломжи, ночи надоело прикидываться хоть сколько-то тёмной и с неба вовсю струился ясный утренний свет.
У обрубка Тезоименитского моста скопилось неимоверное количество начальства - и военный министр, и августейший генерал-инспектор артиллерии, и министр путей сообщения, и шеф жандармского корпуса, и директор департамента полиции, и начальник жандармского губернского управления. Одних салон-вагонов, выстроившихся в хвост друг за другом, и каждый при собственном локомотиве, собралось до полудюжины.
Над обрывом сверкали позументы, звякали шпоры и адъютантские аксельбанты, порыкивали начальственные басы, а внизу, у кромки воды, царствовали хаос и смерть.
Посреди Ломжи громоздилась бесформенная груда дерева и железа, над ней свисали переломанные кости моста, в противоположный берег зарылся носом искорёженный паровоз, ещё дымящийся, а второй торчал из воды прямоугольным чёрным тендером, похожий на утёс. Раненых уже унесли, но на песке, прикрытая брезентом, лежала длинная шеренга мертвецов.
Новейшие тяжёлые орудия, предназначенные для Маньчжурской армии, сорвались с платформ и частью утонули, частью были раскиданы по мелководью. На противоположном берегу грохотал передвижной кран, бестолково дёргая стрелой, тянул за лафет стального монстра с покривившимся стволом, но было ясно, что не сдюжит, не вытянет.
Леонтий Карлович отправился к высокому начальству, Фандорин же обошёл золотопогонный островок стороной и приблизился к самому провалу. Постоял, посмотрел и вдруг полез вниз по наклонной плоскости. У самой воды ловко перескочил на крышу утонувшего вагона, оттуда перебрался к следующей опоре моста, с которой свисали согнутые рельсы. Инженер вскарабкался по решётке шпал, как по приставной лестнице, и вскоре оказался на той стороне реки.
Здесь было куда менее людно. Поодаль, в полусотне шагав, стоял курьерский поезд - тот самый, что успел проскочить перед самым обрушением. Возле вагонов кучками стояли пассажиры.
На уцелевшей части моста и возле воды копошились деловитые люди в штатском, одетые по-разному, но при этом похожие друг на друга, как родные братья. В одном из них Фандорин узнал Евстратия Павловича Мыльникова, с которым когда-то вместе служил в Первопрестольной.
Перед Мыльниковым, вытянувшись в струнку, стоял жандармский унтер-офицер в мокром и разорванном мундире - похоже, дознание уже шло полным ходом. Но смотрел надворный советник не на унтера, а на Фандорина.
- Ба, - развёл он руками, словно собирался заключить инженера в обьятья, - Эраст Петрович! Какими судьбами? Ах да, вы теперь в ЖэУЖэДэ, мне говорили. Извините, что вторгаюсь на вашу территорию, но приказ наивысшего начальства: расследовать в кратчайшие сроки и с привлечением всех касательствующих ведомств. Подняли с пуховой постельки. Фас, говорят, бери след, старый пёс. Ну, насчёт постели это я приврал. - Мыльников оскалил жёлтые зубы как бы в улыбке, но глаза остались холодными, прищуренными. - Какие у нас, ищеек, нынче пуховики. Завидую вам, железнодорожным сибаритам. А я в кабинете ночевал, на стульниках, по обыкновению. Зато, как видите, и поспел первым. Вот-с, допрашиваю ваших человечков - не японская ли мина.
- Господин инженер, - взволнованно обратился к Фандорину унтер, - да скажите их высокоблагородию. Помните меня? Лоскутов я, прежде в Фарфоровой на переезде служил. Вы нас зимой проверяли, остались довольны. Распорядились повышение дать. Всё честь по чести исполнил, как положено! Всюду сам лазил, за десять минут до литерного. Чисто было! Да и как бы супостату на мост пролезть? У меня с обоих концов часовые!
- Значит, чисто было? - переспросил Эраст Петрович и покачал головой. - Хорошо смотрели?
- Да я... Да вот вам... - задохнулся унтер и рванул с головы фуражку. - Христом-Богом! Восьмой год... У кого угодно спросите, как Лоскутов службу справляет.
Инженер обернулся к Мыльникову:
- Что успели выяснить?
- Картинка ясная, - пожал тот плечами. - Обычная расейская чепуха. Впереди шёл курьерский. В Колпино остановился, должен был пропустить вперёд литерный с пушками. Вдруг телеграфист подает депешу: следовать дальше, литерный задерживается. Напутал кто-то. Только курьерский через мостишко перемахнул, сзади догоняет эшелон. Тяжеленный, сами видите. Если б ему тут на полной скорости проскочить, как положено, то ничего бы и не было. А он, видно, начал притормаживать, вот опоры и подломились. Будет путейскому начальству на орехи.
- Кто прислал телеграмму о з-задержке литерного? - весь подался вперёд Фандорин.
- В том-то и штука. Такой телеграммы никто не посылал.
- А где телеграфист, который её якобы принял?
- Ищем. Пока не нашли - смена у него кончилась.
У инженера д`рнулся угол рта.
- Плохо ищете. Добудьте словесный портрет, если удастся - фотокарточку, и во всероссийский розыск, срочно.
У Мыльникова отвисла челюсть.
- Телеграфиста? Во всероссийский?
Фандорин поманил надворного советника пальцем, отвёл в сторону и тихо сказал:
- Это диверсия. Мост взорван.
- Откуда вы взяли?
Эраст Петрович пов`л начальника филеров к пролому, стал спускаться по висящим рельсам. Мыльников, охая и крестясь, лез следом.
- Г-глядите.
Рука в серой перчатке показала на обугленную и расщеплённую шпалу, на заплетённый серпантином рельс.
- С минуты на минуту прибудут наши эксперты. Наверняка обнаружат частицы в-взрывчатки...
Евстратий Павлович присвистнул, сдвинул котелок на затылок.
Дознатели висели над чёрной водой, слегка раскачиваясь на импровизированной лестнице.
- Так врёт жандарм, что осматривал? Или того хуже - в сговоре? Арестовать?
- Лоскутов - японский агент? Чушь. Тогда бы он сбежал, как колпинский т-телеграфист. Нет-нет, никакой мины на мосту не было.
- Как же тогда? Мины не было, а взрыв был?
- Выходит, что так.
Надворный советник озабоченно насупился, полез по шпалам вверх.
- Пойти начальству доложить... Ну, теперь начнётся свистопляска.
Махнул рукой филерам:
- Эй, лодку мне!
Однако в лодку не сел, передумал.
Посмотрел вслед Фандорину (тот шёл по направлению к курьерскому), почесал затылок и кинулся догонять.
Оглянувшись на топот, инженер кивнул на стоящий поезд:
- Неужто между составами была такая маленькая дистанция?
- Нет, курьерский остановился дальше, на стоп-кране. Потом машинист дал задний ход. Проводники и некоторые из пассажиров помогали доставать из реки раненых. С этого берега до станции ближе, чем с того. Пригнали оттуда подвод, отвезли в больницу...
Эраст Петрович властным жестом подозвал начальника бригады. Спросил:
- Сколько пассажиров в поезде?
- Все места распроданы, господин инженер. Стало быть, триста двенадцать человек. Я извиняюсь, когда можно дальше следовать?
Двое из пассажиров находились неподалеку: армейский штабс-капитан и хорошенькая дама. Оба с головы до ног в грязи и тине. Офицер поливал своей спутнице на платок из чайника, та тщательно тёрла перепачканное личико. Оба с любопытством прислушивались к разговору.
От моста рысцой приближался взвод железнодорожных жандармов. Командир подбежал первым, откозырял:
- Господин инженер, прибыл в ваше распоряжение. Ещё два взвода на том берегу. Эксперты приступили к работе. Какие будут приказания?
- Оцепление с обеих сторон моста и вдоль берегов. К разлому никого не подпускать, хотя бы и генеральского чина. Иначе следствие слагает с себя всякую ответственность - так и говорите. Скажите Сигизмунду Львовичу, чтобы искал следы взрывчатки... Впрочем, не нужно, он сам увидит. Мне дайте писаря и четверых солдат, порасторопней. Да, вот ещё: вокруг курьерского тоже оцепление. Ни пассажиров, ни поездных без моего разрешения не выпускать.
- Господин инженер, - жалобно воскликнул начальник бригады, - ведь пятый час стоим!
- И п-простоите ещё долго. Мне нужно составить полный список пассажиров. Каждого будем допрашивать и проверять документы. Начнём с последнего вагона. А вы, Мыльников, занялись бы лучше пропавшим телеграфистом. Здесь я разберусь и без вас.
- Оно конечно. Тут вам и карты в руки, - не стал спорить Евстратий Павлович и даже замахал руками - мол, удаляюсь и ни на что не претендую, однако уйти не ушёл.
- Господа пассажиры, - уныло обратился железнодорожник к офицеру и даме, - извольте вернуться на свои места. Слыхали? Будет проверка документов.

 

* * *

 

- Беда, Гликерия Романовна, - шепнул Рыбников. - Пропал я.
Лидии а вздыхала, разглядывая запачканную кровью кружевную манжетку, но тут вскинулась:
- Почему? Что случилось?
В немножко покрасневших, но всё равно прекрасных глазах Василий Александрович прочёл немедленную готовность к действию и вновь, уже в который раз за ночь, подивился непредсказуемости этой столичной штучки.
Во время спасения тонущих и раненых Гликерия Романовна вела себя совершенно поразительно: не рыдала, истерик не закатывала, даже не плакала, лишь в особенно тягостные минуты закусывала нижнюю губку, так что к рассвету та совсем распухла. Рыбников только головой качал, глядя, как хрупкая дамочка тащит из воды контуженного солдата, как перевязывает оторванной от шёлкового платья тряпицей кровоточащую рану.
Раз, не выдержав, штабс-капитан даже пробормотал:
- Некрасов какой-то, поэма "Русские женщины". - И быстро оглянулся, не слышал ли кто этого замечания, плохо вязавшегося с обликом серого, затертого офицеришки.
После того, как Василий Александрович спас её из лап чернявого неврастеника, а в особенности после нескольких часов совместной работы, Лидина стала держаться со штабс-капитаном запросто, как со старым приятелем - видно, и она переменила своё начальное мнение о соседе по купе.
- Да что стряслось? Говорите же! - воскликнула она, смотря на Рыбникова испуганными глазами.
- Со всех сторон пропал, - зашептал Василий Александрович, беря её под руку и медленно ведя по направлению к поезду. - Я ведь в Питер самовольно ездил, втайне от начальства. Сестра у меня хворает. Теперь откроется - беда...
- Гауптвахта, да? - расстроилась Лидина.
- Что гауптвахта, это разве беда. Ужасно другое... Помните, вы спросили про тубус? Ну, перед самым взрывом? Я и в самом деле оставил его в туалетной. Всегдашняя моя растерянность.
Гликерия Романовна спросила страшным шёпотом, прикрыв рукой губки:
- Секретные чертежи?!
- Да. Очень важные. В самовольную отлучку ездил, и то ни на минуту из рук не выпускал.
- И где ж они? Вы туда, ну, в туалетную, разве не заглядывали?
- Пропали, - замогильным голосом сказал Василий Александрович и повесил голову. - Взял кто-то... Это уж не гауптвахта - трибунал. По законам военного времени.
- Какой ужас! - У дамы округлились глаза. - Что же делать?
- У меня к вам просьба. - Дойдя до последнего вагона, Рыбников остановился. - Я сейчас, пока никто не смотрит, под колёса нырну, а после, улучив момент, с насыпи - и в кусты. Нельзя мне под проверку попадать. Так вы уж не выдавайте, а? Скажите, знать не знаю, куда подевался. Ехали - не разговаривали, на что мне этот мужлан? А чемоданчик мой, что на полке, с собой прихватите, я за ним после в Москве к вам наведаюсь. Остоженка, вы сказали?
- Да, дом Бомзе.
Лидина оглянулась на важного петербургского начальника и жандармов, тоже двинувшихся в сторону состава.
- Выручите, спасёте? - Рыбников отступил в тень вагона.
- Конечно! - На личике Гликерии Романовны появилось решительное, даже отчаянное выражение - как давеча, когда она кинулась к стоп-крану. - Я знаю, кто ваши чертежи украл! Тот противный субъект, который на меня бросился! Вот он отчего так торопился-то! И мост очень возможно, что он взорвал!
- Как взорвал? - не поспевал за её словами ошалевший Рыбников. - С чего вы взяли? Как он мог взорвать?
- Откуда мне знать, я же не военный! Бомбу какую-нибудь из окна бросил! Я вас обязательно выручу! И под вагон лазить незачем! - крикнула уже на бегу - так порывисто бросилась навстречу жандармам, что штабс-капитан хотел удержать, да не успел.
- Кто тут главный? Вы? - налетела Лидина на элегантного господина с седыми висками. - У меня важное известие!
Тревожно прищурившись, Рыбников заглянул под вагон, но нырять туда было поздно - теперь в эту сторону было устремлено множество глаз. Штабс-капитан стиснул зубы, двинулся вслед за Лидиной.
А та держала седоватого за рукав летнего пальто и с невообразимой быстротой стрекотала:
- Я знаю, кто вам нужен! Тут был один человек, такой неприятный брюнет, безвкусно одетый, с алмазным перстнем - камень огромный, но нечистой воды. Ужасно подозрительный! Очень в Москву торопился! Все-все остались, и многие помогали людей из реки вынимать, а он подхватил свой саквояж и уехал! Хуже, чем просто уехал. Когда первая подвода со станции прибыла, за ранеными, он возницу подкупил. Дал ему деньги, много, и уехал. А раненого не взял!
- А ведь правда, - подхватил начальник поезда. - Пассажир из второго вагона, шестое купе. Я видел, он мужику сотенную дал - за телегу-то! И укатил на станцию.
- Ах, да помолчите вы, я ещё не всё рассказала! - сердито отмахнулась от него Лидина. - Я слышала, как он у того крестьянина спрашивал: "Паровоз маневровый на станции есть?" Это он и паровоз нанять хотел, чтоб поскорей сбежать! Я вам говорю - ужасно подозрительный!
Рыбников слушал настороженно, ожидая, что сейчас она скажет и про якобы украденный тубус, но Гликерия Романовна, умница, про это подозрительнейшее обстоятельство умолчала, в очередной раз удивив штабс-капитана.
- Интере-есный пассажир, - протянул господин с седыми висками и энергичным жестом подозвал жандармского офицера. - Поручик! Пошлите на ту сторону. Там, в инспекторском вагоне мой слуга-китаец, вы его знаете. Пусть б-бегом сюда. Я буду на станции.
И быстро зашагал вдоль поезда.
- А что с курьерским, господин Фандорин? - крикнул ему вслед поручик.
- Отправляйте! - бросил заика, не останавливаясь.
Тёршийся неподалёку дядька с простоватой физиономией и вислыми усами щёлкнул пальцами - к нему подлетели двое неприметных людишек, и все трое о чём-то зашептались.
Гликерия Романовна вернулась к Рыбникову победительницей:
- Ну, видите, всё устроилось. Нечего вам, как зайцу, по кустам бегать. А чертёж ваш найдётся.
Но штабс-капитан смотрел не на неё, а в спину человеку, которого поручик назвал "Фандориным". Желтоватое лицо Василия Александровича было похоже на застывшую маску, в кошачьих глазах мерцали странные блики.

 

1 2 3 4
Вперед Назад

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.